Затерянная во времени

-До сих пор не знаю, считать ли тот случай реальным или розыгрышем, - призналась Софья Михайловна (в девичестве Рыжецкая), когда мы зашли в кафе на улице Чкалова.

Один из моих портретов пера Сони Рыжецкой

Один из моих портретов пера Сони Рыжецкой

С Софией я познакомилась еще в 80-е годы, в художественно-литературном кружке при университете, члены которого собирались в общежитии на проспекте Гагарина, недалеко от телецентра. В то время София училась на последнем курсе философского факультета и мечтала стать романисткой, но пока из-под ее пера выходили только философские миниатюры в духе «Опытов» Монтеня, разве что только более остроумные и живые. Потенциальная романистка пыталась еще и рисовать (хотя это получалось у нее хуже), и несколько написанных ею портретов до сих пор хранятся в моем архиве.

Свои опусы София давала читать кому не лень и просила на каждую миниатюру оставлять внизу отзыв или опровержение, которые потом переделывала и добавляла к сюжету. Так мы с ней некоторое время обменивались сентенциями.

Потом наши пути разошлись. Говорили, что Соня после неудачного брака бросила писанину, уверовав, что после прочтения ее миниатюр судьбы читавших якобы круто изменялись, и не в лучшую сторону. Сам супруг, ознакомившись как-то с частью из них, через неделю, ничего не объяснив, собрал вещи и уехал в Тюмень. Насовсем.
Мне давно хотелось узнать о судьбе Сони, которую в студенческие годы называли Философьей. А если  честно, то о судьбе ее необычных рассказов. И когда она ответила на мое наугад посланное письмо (оказалось, она жила все по тому же адресу и никуда не переезжала), я с радостью согласилась встретиться.

Соню поначалу я не узнала. Перенесенный инсульт перекосил ее лицо, правая половина выглядела омертвевшей, как у куклы. Но говорила она свободно. После того, как мы перебрали наших знакомых, несостоявшихся и состоявшихся сочинителей, я спросила, почему она сама бросила писать, и куда делись ее философские миниатюры. На вторую часть вопроса она ответила кратко:
- Потеряла.

А от первой поначалу отмахнулась. Но затем, уступив моим настойчивым просьбам, решила рассказать. Рассчитавшись за кофе, мы перешли дорогу и уселись на скамейку. Через квартал шумел Троицкий рынок, но тут было тихо и пустынно.

В молодости Философья любила рядиться под даму XIX века, что спустя годы сыграло с ней злую шутку

В молодости Философья любила рядиться под даму XIX века,
что спустя годы сыграло с ней злую шутку

Ночной «приставала»

«В мае 1986 года, - приступила она к повествованию, -  ты тогда уже отошла от нас, - мы устроили на квартире одного поэта, расположенной в районе нынешней Европейской площади, костюмированный сабантуй. Кто-то пришел Пушкиным, в собственноручно сделанном цилиндре, кто-то нарядился Байроном, кто-то – денди Уайльдом. Я же оделась  «собой» – ты знаешь мою страсть к оригинальничанию и желанию делать всё наоборот (я же подумала, что  она и себя считала знаменитостью, пусть и будущей. – Авт.).  Вечер прошел бурно, мы читали стихи, пели,  танцевали менуэт, вальс и, разумеется, третью часть Марлезонского балета.  А в перерывах отчаянно целовались. Под конец, уже под пьяную лавочку, завязался спор по поводу того, был ли Пушкин послан в Екатеринослав к масону Инзову как неофит для проведения ритуала испытания, или же отказался от вступления в ложу. Спорили дико, с пеной у рта. Хозяин квартиры утверждал, что купание поэта в Днепре, надолго уложившее его в постель, было своеобразным ритуалом крещения, а в масонской символике Днепр ассоциировался с потусторонней рекой (берущей начало в аду).

Воспользовавшись случаем, я прочитала свою миниатюру про тамплиеров и еще одну о Пушкине (они у меня были почти на все случаи жизни), была поднята на смех и в раздражении покинула сборище.

Было уже за полночь, на улицах ни души, нигде ни одной машины. Пришлось топать своими ногами. Я поднялась до проспекта Чкалова. Иду, звонко цокая каблуками. Ощущение было очень странным. Казалось, будто цоканье отдается эхом от домов и опустевшей мостовой, и кроме него все остальные звуки вымерли.
В одной миниатюре я, помнится, написала, что звуки – это не то, что мы слышим, а то, что слышит нас.
И тут на мое плечо легла рука. Я не то что вздрогнула –  подпрыгнула почти на полметра и отлетела в сторону. Мужчина, как удалось разглядеть в лунном свете,  был одет в черный костюм, а голову его венчал цилиндр, из-под которого на щеки сползали густые бакенбарды. «Видимо, - подумалось мне, - тоже из нашей тусовки. Странно, что я его там не заметила».

- Простите великодушно, я возвращался от друга и немного заблудился, - признался полуночник со странным акцентом, немного склоняясь и притрагиваясь пальцами к цилиндру. – Не подскажете, где улица Воскресенская?

Я о такой не слышала и потому  отрицательно помотала головой.
- А эта, позвольте спросить, какая? – поинтересовался мужчина. Я ответила, и он озадаченно нахмурился.
- Не слышал, хоть бываю тут довольно часто по служебным делам.

Извините, я не представился: советник третьего ранга Ипполит Фернандович.

Тут я наконец сообразила, что меня разыгрывают. Но смешно не было. Ночь, пустые улицы и еще, как назло, фонари не горели (видимо, экономили электричество). Только осколок луны кое-как освещал путь.

- Ладно, будем считать, что шутка принята, - произнесла я с вызовом. – А теперь мне пора.

И пошла, а человек – за мной. Я ускоряю шаги, и он тоже. Почти бегу – и он не отстает. И всё талдычит в спину несуразное:

- А ведь я узнал вас, Капитолина Петровна. Мы как-то танцевали с вами на балу во дворце, и о вас как раз вспоминали со штабс-капитаном Володычевым (я запомнила фамилию, потому что такая же была у моего однокурсника, - пояснила Софья). Вы, может, знаете его, его многие в городе знают – он большой повеса, но человек неплохой.

Я летела, не разбирая дороги, а до меня доносилось:

- Куда же вы, Капитолина Петровна? И почему так странно вырядились?

Первое предположение о розыгрыше сменилось другим – о сумасшедшем, сбежавшем из дурки. До дома оставалось два квартала, и я вдруг испугалась, что тоже заблужусь и не увижу отчего крова. В какой-то из таких моментов я и обронила сумочку, где лежали мои тетрадки с рассказами и рисунками. Но возвращаться и поднимать ее, сталкиваясь нос к носу с незнакомцем, не решилась. Только на ходу обернулась посмотреть, не возьмет ли ее он.

И в этот момент вспыхнули фонари. Мимо, громко урча, промчалась первая за ночь машина. Ни человека, ни моей сумочки нигде не было. Куда они делись – ведь переулков на том отрезке пути не было, - не знаю до сих пор».

Охотник за рукописями

Закончив рассказ, Софья Михайловна покачала головой и вздохнула:
- Пропажа тетрадки стоила мне всей жизни. Я ведь хотела поступать или в Лит, или во ВГИК, а так стало как бы не с чем.

- А ты не пробовала поискать ночного ряженого? – вернула я рассказчицу в русло повествования.

- А как же, - ответила она. – Но никто из нашей тусовки не видел человека в чиновничьем мундире. Мне, как ты понимаешь, был интересен не он сам, а моя тетрадка, поэтому я наводила справки где только можно. Но безрезультатно.  Мои экзальтированные подруги строили по этому поводу разные версии. То предполагали, что это был агент из иномирья, изымающий талантливые рукописи, то уверяли, что каким-то образом произошел провал во времени, и в результате совмещения его слоев я очутилась в Екатеринославе, а человек в мундире – в нашем времени. Или, скорее, мы оба попали в безвременье. А тетрадка моя, когда временной поток восстановился, осталась в прошлом. Даже советовали поискать в архивах или среди публикаций XIX века – вдруг что-то из нее будет напечатано. В то время я над их версиями смеялась.

- А теперь?

- Теперь… - она задумалась. – Теперь я, к примеру, знаю, что название Воскресенская, о котором спрашивал меня незнакомец, до революции носила улица Ленина. А не только Клубная, как известно большинству. Вспомнила его акцент, а еще – свои ощущения на пустынной, словно вымершей дороге в ту роковую ночь, с враз погасшими фонарями и неестественно громким эхом. Ощущения затерянности и именно безвременья. Мне кажется, что если бы я тогда всмотрелась в пейзаж, то не увидела бы ни проводов, ни трамвайных путей, ни современных зданий (хотя на проспекте Чкалова таковых и сейчас немного). А вместо машины по мостовой проехала бы двуколка или карета.

- А однажды, - она пригнулась еще ниже, - я листала подшивку старых газет в Питере, помогала дочке найти нужную ей информацию (она училась на историческом), и в одном из изданий, за май 1876 года, обнаружила сообщение, гласящее о бесследной пропаже командированного на юг Украины чиновника 3-го ранга, с обещанием вознаграждения тому, кто укажет его местонахождение или дату, когда видел его в последний раз. Фамилия пропавшего мне ни о чем не говорила, а вот имя и отчество – Ипполит Фернандович – сразу заставило вспомнить о ночном незнакомце. Он ли то был или это простое совпадение, или кто-то таким способом все же подшутил надо мной, - боюсь, никогда так и не узнаю.

Расставаясь, я призналась, что не всё пропало в ту ночь: несколько ее портретных зарисовок остались у меня. И это, пожалуй, всё, что удалось сохранить из ее бесследного пропавшего наследия.

Любовь РОМАНЧУК

Метки: мистика
Loading...
Loading...