Пейзаж войскового лекаря

Как гласит предание, репродукции картины Джованни Брагомина «Плачущий мальчик» провоцируют пожары в домах своих владельцев, при этом сами изображения остаются целы. Другие полотна оказывались роковыми для позировавших живописцам натурщиков, к примеру: “Портрет Марии Лопухиной” Владимира Боровиковского, “Тройка” Василия Перова, “Запорожцы пишут письмо турецкому султану” и “Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года” Ильи Репина, “Крик” Эдварда Мунка и прочие. Все персонажи, с которых писались портреты, вскоре умирали. Словно картинный двойник высасывал из них жизненные силы, не щадя даже детей. Аналогичная судьба постигла герцогиню Альбу, позировавшую Гойе для полотен «Маха обнаженная» и «Маха одетая», которая по окончании работы умерла. Ее красота словно переселилась на холст.

Проклятую картину описал и Гоголь в «Портрете», где в изображение демонического ростовщика вселился его дух. А в «Портрете Дориана Грея» Оскара Уайльда портрет старел вместо своего оригинала, вбирая в себя его грехи и превращаясь во всё более жуткого монстра.

Рассказ Дмитрия Антоновича Колорыбина, жителя Каменского, с которым случай несколько раз сводил меня в нотариальной конторе и который, к моему удивлению, оказался читателем «Вечерки», немного не вписывается в эти рамки. Но он тоже немного нагнал на меня жути.

DSC_2754

Старая недописанная картина бывшего лекаря трижды приносила несчастья ее обладателям

Акварель
Двоюродный дед Дмитрия, Игнат Павлович Андреев, всю жизнь прожил в Днепропетровске, в частном доме на улице 22-го съезда компартии (ныне – улица Князя Константина Острожского), который состоял из трех полутемных комнатушек почти подвального типа. Из окон видна была только дорога и ноги прохожих. Тем не менее, по словам рассказчика, внутри было вполне уютно. В главной комнате, в углу, где обычно подвешивают иконку с лампадой, висела картина в довольно красивой витиеватой рамке (эта рамка хранится у Дмитрия Антоновича до сих пор). На вопрос, откуда она у него, дед обычно отмахивался, ограничиваясь короткой фразой «Подарили». Иногда, после долгих расспросов, пояснял, что подарок был сделан во время Первой мировой войны его бывшей возлюбленной. А дальше в эту тему не вдавался. О том, что с этой девушкой сталось, почему они разошлись, тоже не рассказывал. Детей у деда не было – единственный сын погиб во время бомбежки города в 1941 году. Было ему тогда 11 лет.
В картине, еще в детстве чем-то заворожившей Дмитрия, на первый взгляд, ничего необычного или особо талантливого не было. Неизвестный художник акварелью изобразил на холсте странный пейзаж: на переднем плане – разлапистое дерево, похожее на клен, за ним – широкая гладь озера (или реки), на противоположном берегу которого высилась церковь с колокольней (она была выписана схематично, одними контурами, отчего казалась призрачной – тем более, была не окрашена, в отличие от окружающего ее пейзажа), а дальним фоном служила гряда не то гор, не то терриконов. Судя по светло-бурой окраске листьев, стояла ранняя осень. Странным было искажение перспективы, в результате которого церковь казалась отстоящей от стороннего зрителя гораздо дальше, чем была ширина озера. Так, по крайней мере, показалось мне, когда я позже чуть внимательнее разглядывала снимок.

Секрет нестареющих красок
А теперь передаю слово Дмитрию.
- Когда дед умер, я, естественно, забрал картину себе вместе с некоторыми вещами, - рассказывал адвокат. - Это был конец 80-х, вклады тогда – если кто помнит - уже заморозили, цены начали свою бешеную скачку, и нужны были живые деньги. Я рассчитывал, что картина как раз и выручит меня. Вначале носил ее в Художественный музей в Днепропетровске, хотел оценить и, возможно, там же и продать. Существовала там одно время такая совершенно бесплатная услуга. Но эксперты немного спустили меня на землю. По их словам, так как художник неизвестен, за это полотно могут дать от силы двадцать рублей, а вот рама стоит куда больше. Если ее немного отреставрировать, то можно толкнуть за полтинник или даже сотню рубликов. Мне стало немного обидно, что живописца, картину которого так долго хранил мой дед, оценили так дешево. Несмотря на то, что написана она была в начале ХХ века. Я потом делал и другие попытки продать ее, благодаря которым у меня и сохранилось ее изображение. Посылал фотоснимок на различные аукционы, направлял коллекционерам, музеям. Ходил на местный Арбат, даже в Киев ездил и в Москву. Свое желание как можно быстрее продать дедову картину я объяснить не мог. Деньги, конечно, деньгами, но их можно было заработать и другим способом. Я же носился с ней как полоумный и в итоге на поездки, письма и фотографии потратил в несколько раз больше дензнаков, чем она реально стоила. Но так в результате и не продал.
- Мало давали? – перебив его, поинтересовалась я.
- Не в том дело. Было впечатление, будто ее попросту опасались. А может быть, она не нравилась своей незаконченностью. Или же в советское время картины с изображением церквей не пользовались популярностью, и любители прекрасного не хотели привлекать к себе внимание соглядатаев от КГБ. Искусствоведы же говорили о каком-то дефекте, сути которого я не мог понять (не то ли искажение перспективы, которое заметила и я? – Авт.), о том, что картина не может быть столь старой, как я говорил, поскольку краски на ней еще довольно свежие. Но это было невозможно, поскольку я видел эту картину в дедовом доме на протяжении всей своей жизни, а до меня ее лицезрела моя мать. Не мог же дед вдруг заказать ее копию? Да и зачем?

Семейное предание
- Уже после смерти двоюродного деда мама рассказала мне, что картина не раз служила причиной ссор между ним и его женой Дарьей Михайловной, - вспоминал далее мой визави. - Время от времени бабушка уверяла, будто по ночам она светится, и грозила выкинуть «эту мазню» на свалку. А дед за такие слова ее бил, приговаривая, что по ночам надо спать, а не шастать по квартире и разглядывать бог весть что. Однажды, по словам моей мамы, бабушка призналась, что именно картина погубила их сына Виктора. Случилось это так. В один из августовских дней 1941 года, когда началась бомбежка, жители, как обычно, побежали в погреб, который располагался в середине двора. Он был вырыт еще в середине 19 века и поначалу использовался как винный склад. Вниз вела длинная каменная лестница, выложенные кирпичом стены вверху образовывали полукруг, а по бокам имелись две глубокие ниши, в которых раньше хранились бочонки с вином. В них мои предки с соседями и отсиживались. Погреб был довольно глубок, и звуки от разрывов едва долетали до ушей прячущихся. В 70-х и 80-х годах я не раз спускался туда (тогда мы еще жили в Днепропетровске), и погреб действительно поражал воображение своей основательностью. Но в тот день одиннадцатилетний Витя вместо того, чтобы по звуку сирены, оповещающей о близящейся бомбежке, кинуться за родителями на улицу, вдруг метнулся обратно в дом. Его отсутствие обнаружилось только у входа в подвал. Мать звала его, но он не отзывался, а затем наконец выбежал во двор с картиной в руках. Он уже был на середине пути, когда на улице рвануло. Сама бомба никому вреда не причинила, но взрывом снесло печную трубу дома и часть стены, на которой висела картина, и один из кирпичей угодил Виктору в голову. Он скончался на месте, почти на пороге погреба, в то время как спасенная им картина плавно покатилась по ступеням вниз.
- После этого случая жизнь у бабушки с дедом совсем разладилась, - продолжает Дмитрий. – Дарья Михайловна возненавидела картину, которую ее муж после восстановления стены возвратил на прежнее место в красном углу. А дед считал, что ее вины в смерти сына нет. Просто сработал рок. Видимо, ему все равно было суждено погибнуть, но более страшной смертью. Так он рассуждал, и мою маму, его племянницу, это всегда поражало. Даже не столько поражало, сколько настораживало. Бабушка же спустя время тронулась рассудком, лежала в разных больницах, потом перестала всех узнавать и без конца повторяла: «это она, надо было ее убить, будь она проклята». Никто из докторов не понимал, что она имела в виду. Думали, что она говорит о своей сопернице. Но моя мама прекрасно знала, что речь шла о картине. В одной из больниц бабушка и умерла.
- У меня сложилось впечатление, что она симулировала свою болезнь, лишь бы ее не выписывали домой. Она стала жутко бояться находиться там, - призналась как-то моя мать.

* * *
Любопытная история, как говорит молва, произошла в конце 1990-х годов в Туманном Альбионе. Английский художник и скульптор Марк Куинн однажды написал портреты миллиардера Хиггинса и его жены, излучающих достаток и семейное счастье, а вскоре оба скоропостижно скончались. Весть о «злом глазе» живописца быстро распространилось среди зажиточных людей. С тех пор Марк стал время от времени названивать богатым и преуспевающим людям с предложением написать их портрет, а они тут же отстегивали ему кругленькую сумму денег за то, чтобы он этого не делал. Так он разбогател.
Окончание следует

Любовь РОМАНЧУК

Метки: мистика