Тридцатилетний ветеран

Год назад демобилизовался. Перед этим год провел на фронте. Должен был уже отойти. Но нет — продолжает воевать, непонятно с кем. Не знаю, стоит ли говорить о потерянном поколении, но о потерянных судьбах приходится

К таким взглядам быстро привыкаешь. Понимаешь, что за остротой прячется растерянность, а за резкостью — отчаяние. Понимаешь, что потом ему долго придется успокаиваться. А успокоившись, он и не вспомнит, почему завелся, о чем говорил. Но сейчас он на взводе, сейчас он обязан доказать всему миру, что мир ошибается, еще как ошибается. Поэтому взгляд такой острый, лоб наклонен, как у боксера, а осанка — боевая: он всем объяснит, как они ошибаются.

Год назад демобилизовался. Перед этим год провел на фронте. Должен был уже отойти. Но нет — продолжает воевать в тылу, непонятно с кем. Постоянно говорит о своей бригаде, всюду вспоминает “своих пацанов”, защищает их, даже если никто их не трогает, гордится ими. Понятно, что все самое важное для него осталось там — в бригаде. Самое серьезное и настоящее. А тут все вызывает недоверие. Политики. Журналисты. Активисты. Пассажиры в метро. Почему они в метро, а не там — в бригаде? Что они могут знать о его опыте и его правде? Ничего. Почему же тогда не спрашивают? Ведь он готов рассказать. И рассказывает о ней, своей правде, на каждом шагу, даже если никто его не просит. А обычно никто и не просит. И от этого взгляд становится еще жестче, еще резче. Со стороны кажется, будто он постоянно пытается затеять драку. На самом деле так и есть. И драка часто не начинается лишь потому, что против него ни у кого ничего нет — ветеран, воевал, все видим, все понимаем. Хотя он остается уверенным, что никто ничего не понимает. Короткая стрижка. Новая куртка. Тридцать лет. Участник боевых действий.

Помните, как летом 14‑го все заговорили о новом потерянном поколении, терявшемся фактически на глазах, о фронтовиках, будущих ветеранах, которых ждали в тылу, о том, куда они должны нести военную правду, как должны жить. Тогда немало говорили о возможных психологических проблемах, о поствоенной адаптации, о необходимости общественной поддержки. Но вряд ли кто‑нибудь действительно понимал, о чем говорит. Опыт войны есть или личный, или его нет вообще. Прочитанное в книгах все-таки является литературным опытом. А что мы знали тогда о войне, весной-летом 14‑го? Какие‑то рассказы старших, знакомые “афганцы”, войны в соседних странах. Но все понимали, что теперь это станет частью общего опыта. Вот и говорили об адаптации и психологах, не совсем понимая, что же эти психологи должны делать. Но то, что они понадобятся, откуда‑то знали все.

Спустя три года именно так все и случилось. Сколько людей прошли через окопы? Сколько украинцев за это время держали оружие в руках? Насколько легко и комфортно им теперь без него? Реальность оказалась не то чтобы хуже ожиданий, она стала именно такой печальной и трагичной, как и ожидалось. Не знаю, стоит ли говорить о потерянном поколении, но о потерянных судьбах просто приходится. Особенно, когда сталкиваешься с этим лично. А лично сталкиваешься с этим постоянно.

У моего знакомого проблемы с психикой начались еще в 14‑м. Хотя он, судя по рассказам, по‑настоящему и не воевал. Но ему и этого оказалось достаточно. Другой знакомый вернулся тогда же, в 14‑м, и продолжает спокойно преподавать. И меньше всего похож на ветерана. Хотя ветеран. И таких знакомых все больше, а мы — те, кто форму так и не надел, по крайней мере, пока, — слушаем их истории, пытаемся чем‑то помочь. Потому что помогать нужно. И поддерживать нужно. Да и просто слушать.

Война никуда не делась, она и не думает заканчиваться. Нам и дальше жить с ней и со всеми, кто через нее прошел. Потому что на самом деле мы — одно поколение, и кто где завтра окажется, не стоит даже загадывать. Война, как ржавчина, въелась слишком глубоко в обшивку жизни, чтобы не замечать ее, чтобы перекладывать ответственность за нее на кого‑то постороннего.

Другое дело — чем ты реально можешь помочь? Вот он стоит и агрессивно о чем‑то просит: моим пацанам, говорит, нужно помочь. “Ты понимаешь? — говорит.— И никто не помогает. Никто к ним не ездит. Ты понимаешь?” “Понимаю”,— отвечаю я. Но он не слушает и продолжает повторять, что к пацанам никто не ездит, никто не помогает. А я припоминаю, что мы ездили к ним год назад, прошлой зимой. Именно к ним. Вспоминаю, но ничего не говорю. Он все равно не слушает. Пусть говорит. Можно будет взять потом телефон пацанов и еще раз к ним съездить.

Сергей Жадан

Писатель, поэт

Метки: война, Донбасс
Loading...
Loading...