27 января исполнилось 67 лет со Дня полного снятия блокады Ленинграда. Память об этой страшной трагедии хранят и в наших краях.

Накануне памятной даты историей своей семьи со мной поделилась наша читательница из Желтых Вод.

Тамара Цветкова достала из серванта шкатулку с письмами, альбом с семейными фотографиями и начала этот страшный рассказ.

Жизнь «до»

Бабушка Тамары Леонидовны – Агриппина Петровна Сайландер (1896 г.р.) до революции прислуживала семье дворян. Потом (ее трудовая книжка сохранилась) была «чернорабочей». До начала войны она дважды была замужем, имела четверых детей: Раису и Тамару Сайландер от первого мужа, Лентроцзина (сокращенно от Ленин, Троцкий, Зиновьев) и Виолетту Цветковых – от второго. И вот началась война. Леточка, как называла младшую дочь Агриппина Петровна, находилась в детском лагере. Рая была связисткой, военнообязанной, покинуть город не могла. Леня за мелкую кражу хлеба отбывал наказание в колонии для несовершеннолетних. В общем, эвакуироваться с матерью смогла только Тома.

- Их направили на Урал, в город Уфу, - рассказывает Тамара Цветкова, дочь того самого Лентроцзина, который впоследствии стал Леонидом, племянница Тамары Сайландер соответственно. – Времени на сборы не было, прыгали в вагоны, кто в чем был. Детей клятвенно обещали доставить следом. Говорили, мол, там уже спишетесь, найдетесь. Но…

Никаких заранее разработанных планов эвакуации населения Ленинграда не существовало. Поэтому она носила хаотический характер. Много детей из города было эвакуировано в районы области. Впоследствии 175 тысяч из них были возвращены обратно.

8 сентября 1941 года противник вышел к Ладожскому озеру, захватил Шлиссельбург, взяв под контроль устье Невы, и окружил Ленинград с суши. Этот день считается началом блокады. Однако жители города потеряли возможность покинуть Ленинград двумя неделями раньше: железнодорожное сообщение было прервано 27 августа, и на вокзалах и в пригородах скопились десятки тысяч людей, ожидавших возможности прорыва на восток. Единственным путём сообщения с блокадным Ленинградом оставалось Ладожское озеро. Его пропускная способность не отвечала потребностям огромного города. Леточку в числе других ребятишек эвакуировать не успели. След Лени потерялся на долгие годы.

Дневник памяти

На начало блокады Раисе было 23 года, Лете едва исполнилось двенадцать. Каждый день девочки отправляли по весточке, а порой и по две, в Уфу. Поэтому передо мной практически дневник их памяти.

… Открываю старинную шкатулку. От аккуратно сложенных писем пахнет временем. На уровне флюидов улавливаю запах горя и страданий. На каждом из них наклейка и штамп - «Просмотрено военной цензурой». Большинство посланий потрепано: их зачитывали буквально до дыр. Нам, сытым и вечно недовольным жизнью, не дано представить, что чувствовали родные на «Большой земле», впиваясь в строки из голубых конвертов.

Вообще, многие ленинградцы до последнего вели дневники. Даже когда руки и ноги уже отказывались служить, когда пальцы больше не могли застегнуть пуговицы пальто, когда человек больше не имел сил закрыть шарфом рот, когда кожа вокруг рта стала темной, а лицо стало похоже на череп мертвеца - мозг продолжал работу. Они верили, что им удастся прожить еще один день.    

Деньги - ничто

«Здравствуйте, дорогие мама и Тамара, - открываю первое письмо от 27 октября 1941 года, в котором еще так много надежды. - Мы живы и здоровы, того желаем и вам. Вчера вечером получили ваш перевод на 150 рублей. Очень вас ругаю за то, что послали деньги. Зачем? Нам они не нужны, т.к. покупать на них у нас нечего. Вот если нам прибавят продуктов, то другое дело, ведь у нас коммерческих магазинов давно уже нет. У крестьян на деньги тоже ничего не купишь. Можно обменять вино, галоши или хорошие туфли на картошку, но у нас этого ничего нет. Так что мы картошки еще нынче не ели. …Деньги, возможно, смогу послать вам, они вам нужнее. А если у вас есть возможность выслать посылку, то пошлите: сушеных овощей, если есть, мучки, все равно какой. Овощи вы, наверное, знаете, как высушить. Ну вот, а мы здесь будем варить суп. Эх, как было бы хорошо. …Тамара, ты узнай, можно ли мне к вам приехать и устроиться на работу с моей специальностью. Возможно, что мы и приедем. Как будто бы дела идут на лад».

Небо за воздушных пиратов

30 октября 1941 года: «Эвакуации пока не предвидится. Так что вы нас пока и не ждите. Эх, хорошо бы приехать к вам. Так хочется тишины и спокойствия. Вот второй день, как нас беспокоят немецкие летчики (до этого обстреливали дальнобойной артиллерией – из писем). Чтобы их черти разодрали. Сегодня, собираясь утром на работу, услышала из радиопередачи, что нашими войсками оставлен город Харьков. Как жаль наших прекрасных городов. Ведь там, наверное, огромные разрушения. Да, где прошел фронт, там, наверное, пусто. Чем-то кончится.

Настроение плохое. Погода переменная, очень обманчивая. Днем облачность, а ночью, как назло, звездное небо». Из письма за 17 ноября: «Положение в Ленинграде все так же напряженное. Тревоги и артиллерийские обстрелы довольно частые. Мы даже в бомбоубежище не всегда ходим. Очень уж надоело. Соберемся на кухне и вспоминаем, что ели и как готовили обеды до войны. Больше разговоров нет, как насчет еды. Сидишь да облизываешься. Да, сейчас бы сварить нам картошки, да буханку хлеба и соли. Вот было бы вкусно».

Душа не хочет умирать

В тот же день: «Ждем праздники, что-то они нам обещают. Как-то мы встретим 24-ю годовщину Октября? Только бы было спокойно, а остальное ничего. С питанием все так же неважно.

На праздник надо Виолетке купить 100 г. шоколаду по детской карточке. Она уж очень его обожает. Вообще-то говоря, мы любим все, что раньше даже и не представляли съедобным. Суп такой: крупа с водой и чуть постного масла, а нам кажется таким вкусным. Едим его понемногу два раза в день. Все только непитательно. Эх, сейчас бы щей со свининой и картошечки... Ну, вот, скажете, разнылась. Нет, ведь я не ною, а говорю правду».

8 ноября 1941 года. «Весь день седьмого ноября прошел спокойно, если не считать артиллерийскую стрельбу. Тревог не было. Мы этому очень рады. По радио весь день транслировали музыку, песни. Прямо жить хочется. Ведь не хочется умирать. А все же смерть приходится ожидать с каждым днем. В общем, мы говорим так: день прошел, и слава богу. Что завтра ожидает – не знаем. Да и лучше. Зачем знать»…

Спасайся, кто как может

В каждом письме девочки молят родных приберегать продукты. 17 ноября 1941 года: «Если у вас есть деньги, то вы покупайте продукты так, чтобы были и на черный день. Сушите овощи. Только хорошенько, чтобы не испортились. По возможности приберегайте кое-что из съестного».

Вообще-то в каждом письме сестер чувствуется надежда. Несмотря на все трудности, они свято верят в победу и в то, что «наедимся еще досыта». Но от некоторых их посланий становится совсем не по себе. Выбросить хоть слово невозможно.

24 ноября 1941 года. «У нас ничего нет. За эту декаду, наверное, не удастся выкупить то, что полагается по норме. Продуктов никаких нет. Вот уже три дня мы не ели ничего, кроме хлеба с чаем. Хлеба получаем в день 375 грамм. Ужасно хочется поесть, но нечего. Все эти дни с 21 числа стояли днями в очередях и ничего не достали. Или магазин откроется пустым, а если и есть крупа иль макароны, то человек на 60-100. А народу в очереди сотни. В общем, дела неважны. Вчера я целый день ходила по очередям, достала картофельной муки вместо крупы на Лету и вот сварила кисель с солью, и ели с постным маслом. Сегодня я больна. Мучает понос. Сильная слабость. Значит, такой кисель мне кушать нельзя. Буду довольствоваться чаем. Получила 400 грамм конфет, и те в магазине украли из сумки. В общем, беда, что творится».

«Вчера получила письмо от Кудрявцева Коли. Он сейчас находится в Ленинграде. Просит прийти к нему и принести, если смогу, папирос и что-нибудь съестного. Ну что я ему снесу?! Папирос-то еще достану, а насчет хлеба?.. Ведь и мы тоже ужасно нуждаемся в нем. Не знаю, идти или нет. Идти с пустыми руками не хочется».

«Живешь и ждешь конца дня, чтобы он скорее прошел, - пишет Раиса в этом же письме. - Мы их провожаем с радостью. Все ближе к какому-либо концу или чему-либо иному. Ждем улучшения, а пока - только ухудшения. Следующий месяц, наверное, будет еще хуже. Что будет с нами? Этот вопрос повторяешь без конца. Главное, что ничего не можешь представить, что будет».

Герои

Это после войны ленинградцев одарили наградами. Во время блокады героизм имел другое смысловое наполнение. «Лета у меня просто герой, - пишет Рая уже сбивчивым почерком. Видно, руки совсем ослабли. - Она, конечно, крепче меня. Я вот мучаюсь кружением головы и слабостью, а она пока еще ничего. Только очень похудели. Вчера я мыла ее дома, т.к. большинство бань не работают, и поэтому много народа. Ну, так вот она так похудела, что ребрышки можно посчитать. Кулачков как не бывало. Но это ничего, если будет все благополучно, отобьем немцев и наладится подвозка продуктов, то она, моя девочка, опять поправится. Вы не беспокойтесь о нас очень уж сильно. Живите спокойно, авось еще увидимся. (?) Если увидимся, то это будет самым торжественным из семейных праздников».

Блокада глазами ребенка

Особого внимания заслуживают письма 12-летней Виолетты. Девочка еще не до конца освоила грамотность письма. Строчки ползут то вверх, то вниз. Зато едва не в каждом послании детским почерком накарябано: «Мама мы расграмим гитлера и будем жить хорошо». И слово «мама» в каждой строчке. 29 октября 1941 года: «Мама вы узнайте на почте можно ли посылать по сылки. Мама если что пришлите маленькую баночку меду и печеница. Мама на суши хоть несколько сухареков и пришлите нам. Мама Стася очень по правился что брюки сваливаются. Мама Клавдеевы все сидят в убежыще, щас у нас тревок нет».

Письмо без даты. «Мама мы вернулись жить домой. По тому что там надоело жить (скрывались от бомбежек у знакомых – из писем). Мама у Оле Жевелевой ребенок Витя и он сейчас болеет. Мама она его со всем не кормит. Купит 150 гр. пряников и пока идет сама и сьес. А ему дасть половинку а он сразу все и сьест а сама куда нибудь уйдет. А мы боимся ему дать по тому что она скажет что мы сьели и он остается голодный, или вот ище сварит ему манаю кашу крутую и он даже ее не есь и она сама все сесть. И мы решили переехать домой».

Последнее письмо

Передо мной последнее письмо Раисы. Ленинград, 4 января 1942 года. В нем она пишет, что остановка трамвайного движения добавила к обычной ежедневной трудовой нагрузке еще два-три часа пешеходного марша от места жительства к месту работы и обратно. Это был дополнительный расход калорий. Очень часто люди умирали от внезапной остановки сердца, потери сознания и замерзания в пути.    

«С запозданием, но все же поздравляю вас с новым 1942 годом. В этом году мы должны побить немцев. Сообщаем вам, что мы пока здоровы и живы. Но здоровье наше не из важных, но все же ноги таскаем еще. Сильная слабость от недостатка питания, и к тому же приходится ходить пешком, т.к. трамваи не ходят. Вот и устаешь, как не знаю что. Пойдешь на работу на сутки к 10 часам утра, из дому выхожу в 8.15. Предварительно закусишь кусочек хлеба и чашку кипятку. Придешь на работу, есть охота. Съешь кусок хлеба, который взяла с собой. Ну, этим и живешь до следующего дня часов до 12. Пришел домой, скорей затопишь плиту, сваришь супишко, если есть продукты, а если ничего нет, то вскипятишь кипятку, напьешься чайку и ждешь вечера, чтобы снова заняться чаепитием».

Ко многим совершенно невообразимым сегодня вещам девочки стали относиться проще. Как чему-то не просто привычному, но даже НОРМАЛЬНОМУ.

«Очень много употребляем воды за неимением сухой пищи, а поэтому каждые полчаса бегаем в уборную. Хорошо, что ходим, а кто не ходит часто в уборную, то тем хуже, они начинают опухать. Мы с Летой пока только сильно похудели, а опухать не опухаем. Правда, я немного поправилась на одну сторону носа. Хожу нос на бок. Хорошо, что не надо встречаться с молодым человеком и ходить гулять. Хожу, поднявши воротник, так особенно и незаметно для окружающих».

Еще одним важным фактором роста смертности стал холод. С наступлением зимы в городе практически кончились запасы топлива. Прекратилось централизованное отопление домов, замерзли или были отключены водопровод и канализация. В топку шли любые горючие материалы – книги, мебель. Холод, по словам ленинградцев, был каким-то внутренним. Он пронизывал всего насквозь. Тело вырабатывало слишком мало тепла. Лета и Рая все время грелись на кухне. Теплую одежду сшили из жилетки и ватника.

«Вчера поплакали. Обнаружила, что мне плакать нельзя, т.к. парализуются руки», - пишет Раиса. «На днях заходила к Ромашкиным, очень плохи. Паня не работает – больна. Николай вообще сидит дома. Опух. Не знаю, останется ли он жив. Кресна по сравнению с нами живет хорошо. Они достают дуранды и имеют приличное количество масла, что их и поддерживает. Жиры все же хорошая вещь. И потом они через Ядиных достают овес и иногда картошки. С нами ничего не делятся, а когда мы бываем у них, то глотаем слюнки и завидуем как богачам».

Тамару и Агриппину Петровну и дочери, и соседи считали «самыми счастливыми из всех смертных». Напоследок Рая желает им: «Ешьте больше картошки, если у вас она имеется. Это такое роскошное блюдо. Картошка с соленой рыбешкой или капустой с огурцами. Нам только снятся сны о картошке. Вот сегодня мне снилась огромная французская булка и кусок масла кило на 5. И я это все съела, и показалось мало. В общем, хочется поесть, больше мы ни о чем не думаем. Неужели не придется хоть чего-то поесть досыта? Или еще поживем мы? Не правда ли? А?»

Извещение

На этих вопросах связь родственников с Раисой и Виолеттой прерывается. Можно предположить, что часть писем была утеряна или уничтожена. Потому как письмо от 1 июля 1942 года, подписанное неким Станиславом, предполагает, что в Уфе уже были в курсе беды…

«Мне, конечно, очень жаль и тебя, и твою мать, но все то, что я писал тебе, – горькая правда, причем ничем не обратимая. Мне понятны и ваши слезы, и ваши обиды. Но поверь мне, что если бы даже вы, родная сестра и родная мать, были в то время в Ленинграде, то вы тоже ничем не могли бы помочь им. В основном горе было в следующем. Ленинград переживал тяжелые дни. Сильные морозы вывели из строя канализацию и водопровод. Воду приходилось брать из ближайшей к вам и к нам реки (подчеркнуто автором письма). Ты должна понять, что это значит. Заболели сразу все - и Рая, и Лета, и все мои родные. Это сильно сказалось на здоровье. Остальное, я думаю, понятно. Раю направили в больницу, где она и умерла».

«Свеча горела с двух концов» – эти слова выразительно характеризовали положение жителя города, жившего в условиях голодного пайка и огромных физических и психических нагрузок. В большинстве случаев семьи вымирали не сразу, а по одному, постепенно. Пока кто-то мог ходить, он приносил продукты по карточкам. Улицы были занесены снегом, который не убирался всю зиму, поэтому передвижение по ним было очень затруднено. Лета, как рассказали впоследствии матери, опухла от голода вскоре после смерти сестры.

«Ты можешь думать все, что хочешь, - продолжает Станислав. - Но лично я горько кляну себя за то, что не настоял на отъезде Ядвиги с Валькой вместе с тобой (на Урал – авт.). Я сохранил бы сына. А теперь его нет. Никогда я не думал, что этот десятимесячный человечишка, который ничего кроме хлопот, беспокойства и бессонницы не давал, теперь стал так дорог. Мне часто снятся его голубые глазенки, ротик с четырьмя зубками и с большим попугаем в руке. Я просыпаюсь в холодном поту. Но всего не перескажешь. Не горюй. Война есть война».

Военная тайна

Письмо за 23 декабря 1941-го практически полностью зашифровано военной цензурой. Огромные куски текста замазаны густым слоем чернил. Что там, под краской? Этот вопрос мучает Цветковых-Сайландер по сей день. Даст бог, «Вечерка» поможет раскрыть им эту тайну.

Читая письмо от 26 декабря 1941 года, невозможно не заплакать: «Если бы вы знали, как мы по вас соскучились, как бы мы хотели вас увидеть. Мама, я хотела бы встать на колени и положить свою голову тебе на грудь, чтобы ты ее поцеловала. Я сейчас плачу, но вы, родные мои, не плачьте. Я плачу от тоски по вас, от сильного одиночества, которое меня сильно томит. У нас не только разговоры, но и все мысли только о еде»…

Жизнь после смерти

Раиса Сайландер и Виолетта Цветкова были похоронены на Девичьем кладбище в Ленинграде. На могиле есть таблички с их именами. После войны их мать Агриппина Петровна и сестра Тамара часто навещали своих любимиц. Приезжали на День Победы, День снятия блокады, несли им букеты и вкусненькое на дни рождения. Жить в Ленинграде после пережитой там трагедии они не смогли. До конца своей жизни, по совету блокадниц и наученные горьким опытом, они держали в доме запас еды. На черный день.

А Леня, которого считали погибшим, и, тем не менее, искали многие годы, нашелся спустя 21 год после окончания войны. Но это совсем другая история…

От автора: никого из упомянутых ленинградцев на сегодня нет в живых. Земля им пухом.

Наталья Осипова