От любви до ненависти. Чем человек отличается от обезьян

Дзеверин

Фокус поговорил с зоологом и эволюционным биологом Игорем Дзевериным об эволюционных корнях ксенофобии, альтруизме и личном выборе человека как о подарке эволюции

Как млекопитающие относятся к себе подобным?

— У них разные стратегии поведения. Есть виды, представители которых стараются вообще друг с другом не пересекаться. Они встречаются один раз в год для размножения, после этого расходятся и остальное время могут быть объектами агрессии друг для друга. Это такой сугубо одиночный способ жизни.

Другие животные могут объединяться в многочисленные сообщества, почти анонимные, но часто способные к слаженным действиям. Например, кочующие стада многих копытных. Бывают семьи или расширенные семьи, как прайды у львов, — самец, несколько самок и несколько подрастающих детей. Есть большие стаи, члены которых чётко узнают друг друга, как у собак, волков, гиеновидных собак, обезьян, ну и, судя по всему, нечто подобное было у наших предков. Объединение в такие группировки по-разному может сочетаться с репродуктивными стратегиями.

Насколько сильна внутривидовая агрессия у млекопитающих?

— Как показывают последние исследования, ксенофобия имеет очень глубокие эволюционные корни. Учёные взяли около тысячи видов современных млекопитающих и собрали по ним информацию о случаях летальной агрессии (агрессии, приводящей к убийству представителей своего вида). Формы у неё разные — турнирные убийства, каннибализм, инфантицид. Потом данные накладывают на эволюционное дерево группы, чтобы проследить, насколько преемственность признака связана с эволюционной традицией. Для этого используют специальный математический аппарат — филогенетические сравнительные методы. На Западе эти методы широко и успешно используются, а мы только начинаем их вводить, и вот как раз наш отдел этим занимается.

Что обнаружилось в ходе исследования?

— Во-первых, в некоторых группах млекопитающих внутривидовая агрессия очень низкая. Убийство себе подобного для них редчайшее исключение (летучие мыши, зайцеобразные, многие грызуны и сумчатые). У некоторых, наоборот, очень высокая. Например, в ходе эволюции уровень агрессивности у приматов постоянно возрастал. Что интересно, агрессивность — признак, легко изменяющийся в ходе эволюции. Даже у близких видов он может серьёзно колебаться. У человека он высокий. У обыкновенного шимпанзе — ещё выше. Шимпанзе — единственный кроме человека вид приматов, известный целенаправленными экспедициями в другое стадо ради убийства себе подобных. У бонобо, наоборот, значительно ниже среднего. При этом эволюционно все три вида — ближайшие родственники.

"Агрессивность — признак, легко изменяющийся в ходе эволюции. Даже у близких видов он может серьёзно колебаться. У человека он высокий. У обыкновенного шимпанзе — ещё выше"

Зная место млекопитающего в эволюционном дереве, можно спрогнозировать с довольно высокой точностью уровень его агрессивности. Кстати, приматы — не рекордсмены. Рекордсменом оказался один из видов мангустов, что довольно неожиданно.

В ходе эволюции человека уровень агрессивности заметно менялся. Он был очень высоким у древних охотников, потом он заметно понизился, затем опять увеличился в некоторых культурах. За последние 100 лет, по крайней мере в цивилизованных обществах, он уменьшился.

Что это означает?

— С точки зрения социобиологии, история человечества — это в значительной мере движение к увеличению численности группы: от малочисленных групп к большим ордам, а от орд к сложному, интегрированному, высокоструктурированному обществу.

Если эволюция идёт в сторону создания большой группы, то необходимо подавить агрессию внутри неё. Ведь причин для конфликтов много — еда, территория, сексуальные партнёры, надоевшие дети, надоевшие взрослые. Возьмём обезьян. Сообщества у них, по крайней мере у узконосых, могут быть многочисленными, но при этом не анонимными. В них животные узнают друг друга, параллельно возникает чёткая реакция подавления агрессии, связанная с членами своей группы. Но идея не в том, что агрессивность подавляется вообще, а в том, что она переадресовывается вовне. Как это работает? Когда мы с кем-то ссоримся, то вместо того, чтобы броситься на оппонента с кулаками, бьём кулаком по столу, потому что в нас действуют некие запреты и мы переадресовываем агрессию на предмет.

Такие высокосоциальные млекопитающие, как волк, павиан, — не просто агрессивные, а очень агрессивные, способные жёстко защищать свою группу и собственную территорию, но их агрессивность не направлена на свою группу. Бывают, конечно, сбои. И не стоит преувеличивать альтруизм, например, неандертальцев — они явно не были добрыми людьми в нашем современном понимании. Но, по крайней мере, они не были столь агрессивны в отношении своей группы, как по отношению к другим.

Есть теория, что альтруизм развивался параллельно с враждебностью к "чужим". Без агрессии не может быть альтруизма, потому что внутри группы, конкурирующей с другими, должны быть те, кто готов пожертвовать собой ради общего интереса. Американский антрополог Сэмюэль Боулс, собрав археологические и этнографические данные, построил на их основании математическую модель. Вывод: межгрупповая агрессия у палеолитических охотников была достаточно сильной, чтобы способствовать распространению генов, ответственных за альтруизм внутри группы.

— Всё это эволюционные признаки человека как социального животного — объединение в группы для самозащиты, причём речь идёт не только о столкновении с серьёзными хищниками, но и с такими же группами, подавлении агрессии внутри группы и сопротивлении агрессии других групп. Жизнь наших предков на самом деле была очень опасной, поэтому, несомненно, действовал отбор на способность к взаимопомощи, сопереживанию и самопожертвованию в случае необходимости.

Нужно ещё добавить, что от предков-обезьян мы унаследовали самцовую иерархию. Если взять, например, подростковую группу, то подростки-мальчики будут драться, а подростки-девочки или не будут участвовать в драке вообще, или станут разнимать её участников. Конечно, есть варианты, но в общем это схема поддерживается.

Две группы учёных из Швеции и США независимо друг от друга изучали поведение одно- и разнояйцовых близнецов в "играх на доверие" и пришли к выводу, что альтруизм определяется генами на 10–20%, а не только жизненным опытом, воспитанием и другими факторами. Статья учёных опубликована в журнале Национальной академии наук США PNAS в 2008-м. Насколько агрессия и альтруизм генетически определены?

— На самом деле очень часто гены и воспитание действуют в одном направлении, и разделить, где что — методически сложная задача. Очень вероятно, учитывая, что мы происходим от стадных животных и разделяем с обезьянами и более отдалёнными родственниками многие поведенческие программы, альтруизм у нас генетически детерминирован. С другой стороны, он имеет мощнейшее социальное подкрепление. Вся культура на этом основана, а культурные эстафеты ведь не менее устойчивы, чем генетические признаки. В нас есть и чувство доброты, и чувство справедливости, и агрессия, и всё это — в разных пропорциях. Поэтому очень важно воспитывать толерантность, уважение к другим культурам, вести борьбу с ксенофобией в любых формах.

Если альтруизм и агрессия всё же генетически детерминированы, на чью сторону склоняется эволюция?

— Мне кажется, эволюция человека шла таким образом, чтобы признак был очень пластичным и мог меняться в разные стороны. Поэтому в нас есть противоположные тенденции, и какая из них возобладает, зависит от ситуации, в которой мы окажемся.

Существует упрощённое представление о генетической детерминации. Нам кажется, если у меня есть ген чего-то там, то у меня точно это будет. В каких-то простейших случаях механизм действительно работает именно так. Но в отношении сложных признаков, тем более поведенческих, влияние генов принципиально ничем не отличается от влияния факторов среды.

Если я плохо учусь математике, то, может быть, оттого, что у меня неподходящие гены, но я могу компенсировать недостаток усердной работой. Или другой вариант. У меня есть способности к математике, но поскольку я попал в коллектив, где учёба не ценится, не учусь и знать математику всё равно не буду. Некоторые влияния легко скорректировать, некоторые трудно, и это верно как для средовых влияний, так и для генных. Когда какой-то признак зависит от множества генов и множества средовых факторов, то итоговый результат может быть совершенно разным. И он зависит во многом от выбора человека. Мотивация личности отчасти определяется генами, отчасти воспитанием. И бывает такое, что все гены и воспитание говорят одно, а человек делает другое — уникальный выбор личности тоже имеет место.

"Генетические различия между людьми зависят от расы на 10%, от внутрирасовых групп (народов) — ещё на 6%. Более 80% остаётся на индивидуальные различия"

В 2017 году в PNAS появилась статья немецких психологов о взаимосвязи окситоцина и альтруизма. Учёные закапывали участникам эксперимента окситоцин в нос, а потом наблюдали за тем, как они будут жертвовать деньги на потребности беженцев. Люди с изначально низким уровнем ксенофобии становились щедрее. Тем же, у кого был высокий уровень ксенофобии, окситоцин никак не помогал. Но когда им говорили, сколько другие испытуемые пожертвовали средств беженцам, то это в сочетании с окситоцином заставляло их расщедриться. Авторы сделали вывод, что окситоцин не превращает ксенофобов в добряков, но усиливает склонность к соблюдению социальных норм, принятых в группе.

— Помимо склонности к альтруизму, эгоизму или агрессии, у нас есть ещё одна очень важная и, скорее всего, генетически закреплённая черта — склонность к подражанию. Поэтому мы легко обучаемся, отсюда термин "обезьянничать". Но это же и склонность следовать авторитету. А группа, в которой мы состоим, имеет для нас большой авторитет. Поэтому мы поддаёмся махинаторам, манипуляторам, проповедникам, режимам, вождям. Опять-таки, это палка о двух концах. Мы не стали бы разумным существом без этого механизма, а с другой стороны, у него есть свои риски.

Если в вашей группе принято заниматься благотворительностью, то, грубо говоря, все будут жертвовать, а если принято плевать на асфальт, то все будут плевать.

— Но ведь всегда найдётся часть людей, которые пойдут против течения. В человеческой натуре есть много всего. Инстинкты между собой конкурируют, и социальные факторы тоже. Поэтому всегда непредсказуемо, кто и что сделает на выходе. Зато есть возможность облагородить себя в процессе обучения.

Эволюция идёт в сторону увеличения групп. А биологически, отбросив все социальные и культурные установки, на жизнь в какой группе настроен человек?

— Этого на самом деле точно никто не знает. В книге Александра Маркова (российский биолог. — Фокус) описано одно давнее исследование, в котором было показано, что у обезьян существует чёткая связь между размером коры больших полушарий мозга и размером группы. Если оценить, основываясь на этих расчётах, численность группы у предков человека, то получается, что их количество в ходе эволюции повысилось от нескольких десятков до ста пятидесяти. Ну и на этом интенсивная биологическая эволюция человека закончилась. Правда, как пишет Марков, археологические и этнографические данные не подтверждают предположения о росте численности групп у древних людей. Охотники-собиратели всегда жили небольшими сообществами (15–30 человек, иногда чуть больше).

То есть сто человек — это комфортная для нас группа?

— В принципе, да. Если посчитать, сколько у нас друзей, близких, знакомых, то, наверное, мы и получим цифру такого порядка. Другое дело, что вот эти группы по сто объединяются в группы более высокой иерархии.

И мы снова возвращаемся к межгрупповой агрессии…

— Но ведь эволюционный прогресс этики в том и заключается, что группа, которую человек считает своей, всё время разрастается. Для каких-то первобытных людей — австралопитеков, хабилисов — это была своя маленькая семейная группа, для неандертальцев и ранних сапиенсов, скорее всего, тоже. Потом своей группой становится племя, потом народ, затем всё человечество. А потом появляется идея, что в какой-то мере гуманизм нужно распространить и на животных.

По поводу антропоцентричности и деления на люди-не люди — это тоже проявление принципа "свой-чужой", только в глобальном масштабе?

— В конечном итоге да. Но есть один момент. Ни одно, даже самое близкое нам животное, точно не является человеком. Некоторые эксперименты по научению шимпанзе говорить с помощью языка жестов были довольно успешными, но человек из шимпанзе всё равно не получился. В лучшем случае достигается уровень двухлетнего ребенка. Шимпанзе — это явно не человек. А вот если бы до нашего времени дожили австралопитеки и ещё какие-нибудь более продвинутые предковые формы, я не знаю, как бы мы к ним относились. Думаю, что это было бы поводом для куда более изуверских форм расизма, чем те, которые мы знаем.

С точки зрения биологии, поразительно не то, насколько люди отличаются, а то, насколько они похожи. Уровень генетической дифференциации людей, особенно европеоидов и монголоидов, пусть не рекордно низкий, но явно ниже среднего для млекопитающих. Мы очень гомогенная группа, хотя в культурологическом плане люди, конечно, очень отличаются.

Биологических оснований для расизма нет, но нужно на кого-то перенаправлять агрессию.

— Да, когда человек свою агрессию направляет на другую группу, ему нужны какие-то маркеры. Например, цвет кожи стал одним из главных факторов расизма, поскольку он легко регистрируется. Значение этого фактора минимальное, но он хорошо служит для разделения группы. Хотя в целом, повторюсь, биологических оснований для расизма нет никаких. Культурных оснований, по большому счёту, тоже. По расчётам, генетические различия между людьми зависят от расы на 10%, от внутрирасовых групп (народов) — ещё на 6%. Более 80% остаётся на индивидуальные различия. При этом значительная часть различий в психологических качествах вообще определяется не генами, а воспитанием или другими внешними, даже случайными факторами.

"Культурный обмен происходит с огромной скоростью, а скорость эволюции по генетическим каналам ограничена продолжительностью поколения — 25 лет"

О чём это говорит?

— С одной стороны, агрессия действительно заложена в нас генетически, с другой стороны, она может быть компенсирована социальными факторами. Ведь современный цивилизованный европеец с низким уровнем агрессивности генетически почти идентичен агрессивным палеолитическим охотникам, жившим в Европе.

Те люди, которые разрушают выставки, срывают презентации книг, — это палеолитические охотники, вышедшие на тропу войны?

— Многое зависит от того, что мы считаем своей группой. Агрессор, устраивающий из-за ксенофобии погром, не считает людей, на которых нападает, частью своей группы. Он, может, их вообще людьми не считает. Думаю, это результат воспитания, а не влияние генов.

Я бы так сказал: у нас есть предрасположенность как к самой ксенофобии, так и к её подавлению. И глобально история человечества — это как раз история подавления эгоизма и ксенофобии. Уже первобытные охотники шли по этому пути, потому что, если бы они оказались не способны к альтруизму, мы бы здесь с вами не сидели. Но этот процесс очень сложный, с попятным движением и с попытками возродить агрессивность для каких-то целей. Тоталитарные режимы с этим успешно справлялись.

Воспитание агрессивности, ксенофобии и расизма может дать свои плоды. Об этом лучше всего написано у Бертрана Рассела: "Цивилизация не настолько устойчива, чтобы нельзя было разрушить, а условия беззаконного насилия не способны породить ничего хорошего". Нетрудно представить, как цивилизованные люди и народы подавляют в себе хорошее и становятся агрессивными.

Насколько мы вообще биологически подходим к тому глобализированному и космополитичному миру, в котором оказались?

— Думаю, глобализированный и космополитичный мир — это единственный шанс для человечества. Потому что если мир будет расколот на несколько воюющих блоков, то при современном уровне вооружений и слабых генетических и социальных предохранителях это может плохо кончиться. Кроме того, перед человечеством стоят такие задачи, которые по отдельности не решить. Самые очевидные — это проблема бедности, исчерпание природных ресурсов и разрушение природной среды. Разумных альтернатив единому глобализированному миру я не вижу, неразумные — вижу, и в большом количестве.

Наша биология тут не препятствие. Если мы, будучи генетически агрессивными, это преодолеваем, то это означает, что ничего фатального в нашей генетической предрасположенности нет. Надо расширять понятие своих на всё человечество и направлять агрессию на то, что её заслуживает, например, на проблемы, стоящие перед человечеством. Впрочем, оптимальное будущее — это не то, в котором все сольются в один народ и будут говорить на одном и том же испорченном английском языке. Логично, что это будут разные народы, разные культуры, но одинаково высокоразвитые, соперничающие по цивилизованным правилам. Глобализация, но не ценой отказа от разнообразия народов и культур.

"История человечества — это как раз история подавления эгоизма и ксенофобии. Уже первобытные охотники шли по этому пути, потому что если бы они оказались не способны к альтруизму, мы бы здесь с вами не сидели"

Почему?

— Разнообразие культур, децентрализация — серьёзная гарантия от возможной узурпации власти центром. Но дело не только в этом. Опыт эволюционного моделирования показывает, что лучше всего эволюционирует не единая гомогенная система, а система, состоящая из нескольких подсистем. У каждого народа свой путь от архаической ксенофобии к общечеловеческим ценностям, каждый народ вносит что-то своё в наше осознание этих ценностей.

Нет смысла забывать, к какой группе ты принадлежишь, на каком языке говоришь. Опасны представления, что какие-то народы лучше, чем другие, и вообще любые призывы и суждения, подразумевающие коллективную вину и коллективную ответственность. С другой стороны, хоть и нужно уважать разнообразие, ценности единой цивилизации остаются в силе. Нужно уважать специфику народов, но это не означает, что средневековая дикость или фундаменталистская религиозность должна быть сохранена под предлогом поддержки культурной идентичности. И вот тут как раз очень сложная задача. Ведь в любой культуре сочетаются живые и отмирающие элементы, всё связано, отделить одно от другого, чтобы найти оптимальную стратегию, непросто.

Культурная эволюция и генетическая действуют по одинаковым механизмам и законам?

— Скорее всего, существует большая аналогия между ними. Дело в том, что и там и там происходит матричное копирование. Каждый новый элемент воспроизводится путём копирования старого, причём накапливаются ошибки, неподходящие элементы удаляются, подходящие сохраняются. В процессе генетической эволюции копируется генетическая информация, а в ходе культурной — культурная или "меметическая". В Советском Союзе изучением этого сходства много занимался Борис Михайлович Медников, на Западе — Докинз и его многочисленные последователи.

Сходство очень велико, но при этом есть некоторые отличия. Культурный обмен происходит с огромной скоростью, а скорость эволюции по генетическим каналам ограничена продолжительностью поколения — 25 лет. Культурная эволюция поведенческих признаков за несколько тысяч лет развития цивилизации шла так быстро, что генетические признаки человека практически не изменились. Разве что появилась резистентность к некоторым болезням и немного перепутались расы. В ходе расселения человека по земле до появления цивилизации человечество разделилось на несколько географических рас. Но в результате развития техники оно стало так интенсивно перемещаться с континента на континент, что расы снова стали смешиваться, и сейчас значительная часть человечества — это представители смешанных рас.

Какие-то формы естественного отбора, конечно, продолжают действовать в человеческих популяциях. Какие-то, возможно, даже усилятся за счёт того, что в эгалитарном обществе различие в генах будет рельефнее выглядеть, чем в иерархическом. Ведь если человек с большим талантом к музыке родился крепостным, а от него требуют только пахать и сеять, работая на помещика, то ясно, что эти гены, скорее всего, никак не проявятся.

Но в любом случае уровень отбора в нашем обществе несравненно ниже, чем у первобытных людей. Да, у нас есть некоторые наследственные предохранители против агрессии. Они не очень сильны и могут быть опосредованы разными факторами. В этом отношении генетическая эволюция отстаёт. В каком-то смысле это кажется недостатком. Но, с другой стороны, в этом есть и залог успеха — нами управляют не только инстинкты.

Метки: биология, зоология
Loading...
Loading...